Ильдус Габбасович Сайфуллин (12.02.1925-29.05.2001) Мой отец. Он первый Ильдус, т.к. это имя придумал мой дед, а затем оно распространилось после внесения его дедом в Алифба, которую он написал. Родился на ул. Тукаевской, д.73. Эту квартиру дали его отцу после того, как дед стал директором рядом стоящей 90-й школы (ныне мужской лицей № 12). Учился в средней школе № 2 ( на ул. Левобулачная, ныне центр детского творчества). Окончил школу в 1942 г. Уже год шла война. До декабря работал в магазине грузчиком, чем очень помог семье в эти голодные годы. Слышал от бабушки, что когда он грузил мешки с мукой, то робу свою не встряхивал и не переодевал. А, придя домой, бабушка стелила ему на пол газеты, после чего он встряхивали одежду и из этого варили похлебку. В те сталинские времена за кражу с колхозного поля трех колосков давали десять лет Соловецких островов или лесоповала в Сибири. В декабре 1942г. забрали на фронт. Сначала определили его в 1-е Московское пулеметное училище, но он никак не хотел быть пулеметчиком (хоть и понаслышке от брата знал, наверное, что станина, толщиной 20 мм, весит килограммов 45 и таскать ее было не большим удовольствием). На медкомиссии он не показал нужных результатов по зрению. Затем окончил курсы телефонистов.
    Постоянно занимался самообразованием в армии. Придя в Литву, выучил литовский язык, придя в Германию – немецкий. У него была какая-то склонность к языкам. Закреплял теорию при общении с местным населением. (В германии садился возле немца-слесаря и начинал читать - если произношение не правильное, то немец его поправлял.) Во время войны был награжден медалями «За боевые заслуги» и «За взятие Кенигсберга». Войну закончил в Кенигсберге. В 1946г. началась демобилизация, а отпускали либо инвалидов по ранению, либо бойцов с 1892 по 1898 годы рождения. Остальным необходимо было либо дослужить, либо отслужить срочную службу сроком четыре года. При этом период с 1941 по 1946 г. (война) в этот срок не включался. Отец стал солдатом срочной службы. Служил в Германии, в Восточной Пруссии. Поступил на заочное отделение Московского военного института иностранных языков. Высылал контрольные работы, готовясь в казарме. Как-то приехал в часть один «покупатель» из НКВД  для подбора людей для работы в органах. Отец был для них интересен, так как был студентом по инязу и был зарекомендован с хорошей стороны. Пригласили и его на собеседование, для принятия решения дали время на обдумывание – не стали торопить. Отец ездил в отпуск, где посоветовался со своим отцом. На что тот ответил: «Лучше ты с ними не связывайся». И отец отказался от этого предложения.
    В 1947г. приехал «Смерш» (сокращенное название контрразведки под названием «Смерть шпионам») на фронт, начали чистку. «Кто тут общается с местным населением?»  «Вот этот, этот, этот!..» Всех погрузили на поезд и отправили  дослуживать в Ташкент, где служил он до 1950г. 
Демобилизовавшись, продолжал подготовку к поступлению в институт. В 1951г. поступал в КГУ на физико-математический  факультет. Конкурс в послевоенные годы был огромен, сдавали 7 вступительных экзаменов. Помню его рассказ о сдаче немецкого языка и химии( его преподаватель химии в школе- Петр Васильевич Мартынов- был известным в городе педагогом с еще «дореволюционной закалкой»). На экзамене его спросили, какую он окончил школу. Он ответил, что вторую.  «А кто у Вас преподавал химию?»  «Петр Васильевич Мартынов!» «Идите, пять!» С химией он, по работе или еще что-то в этом роде, не сталкивался после школы. Но в том, как их основательно подготавливали в школе, мне пришлось убедиться еще раз в его 75-летнем возрасте. Возник какой-то бытовой вопрос по химии, и он мне в споре сказал, что это не так – а вот так! Потому, что это - двухвалентный, а это- трехвалентный. Я был поражен. Я вообще забыл, что еще существует такое понятие как «валентность», а он в своем 75-летнем возрасте все мне разложил по полочкам: «какого вещества сколько прибыло, а какого сколько убудет». На немецком языке экзаменатором была молодая девушка, которая сначала попросила его прочесть что-то по-немецки. Отец спросил ее: « А на каком диалекте прочесть?» Та удивленно - «А Вы что и диалекты знаете?!»  «Знаю некоторые: Берлинский, Восточно-прусский, Саксонский…» « Ну,… прочтите на каком-нибудь!» Он прочел. Она спросила, откуда у него такое произношение. Отец рассказал о самостоятельном изучении языка. Получил тоже «отлично».  Все экзамены сдал на «отлично» и один на  «хорошо». В приемной комиссии ему сказали, что его принять не могут, так как он не проходит по конкурсу. Отец сказал, что он фронтовик (им были положены льготы при поступлении) и его зачислили в студенты. Он прибежал домой, а дед мой был в очень плохом состоянии – в «полукоме». Отец ему успел сказать, что его приняли. Он лежал с закрытыми глазами, уже не разговаривал и, едва качнув  головой, дал понять отцу, что он его понял. На следующий день, 28 августа, дед скончался.
Помнится такой рассказ отца. При входе в холл главного здания университета на том месте, где сейчас стоит памятник Ленину, стоял памятник Сталину. В 1953г., когда объявили о его смерти,  их построили возле его памятника  и «минута молчания» длилась 10 минут. Затем отменили занятия у студентов и их отпустили. Бабушка моя была очень демократичной женщиной и  отец с двумя одногруппницами  решили  «погулять». Отец говорит: «Мы купили селедку, бутылочку вина, девчонки сварили картошку. Выпили, закусили.… У меня был проигрыватель в коробке из под торта. Мы поставили его на подоконник, (окна выходили прямо на тротуар) и давай танцевать фокстроты прямо на тротуаре». В то время за это могли и арестовать. В 1996г., на 40-летии окончания КГУ, эти бабушки сказали: «Ильдус, а ты помнишь, как мы поминки Сталину устроили?»  И все смеялись, вспоминая этот случай.
В 1956г. отец закончил КГУ. Работал в КХТИ на кафедре взрывчатых веществ. Подрабатывал вечерами в вечерних школах, в техникуме в Дербышках при КОМЗе (оптико-механический завод). В 1955 г. женился  на Шамсутдиновой Гульнаре Мухаметдиновне. После женитьбы, проживали с мамой на ул. Проходной, д.24 (Адмиралтейская слобода). Дом был разделен между Суфия апа, ее дочерью- Эльзой и моими родителями.
В 1962г. его пригласили на работу в НИИАТ, институт при 16-м заводе (авиамоторостроительный). Институт был сильно засекречен, как и многие другие предприятия военно-промышленного комплекса того времени. Работая  ведущим инженером-конструктором, разработал электронную систему контроля работы двигателей на стенде. Эту систему потом внедрили на Рыбинском и Пермском моторостроительных заводах. Система могла в любую секунду, в любой точке двигателя, снять любые параметры. За эту разработку его выдвигали на Госпремию, но Москва «зарезала» и дали только золотую медаль ВДНХ. Когда впервые показали распечатку ЭВМ директору Рыбинского  завода(1974-76г.г.) - тот воскликнул: « Ну, ребята!... Ну, молодцы!.... Такого даже у американцев еще нет!»
В 70-х годах отец вечерами преподавал в радиошколе (находилась в одном здании музея Татарстана, напротив Кремля).
Все очень любили отца, так как он умел вести беседу на тему знакомую собеседнику. У него был очень широкий кругозор, но он не пресмыкался перед царем и не возносился над слугой, а ко всем относился с уважением. Умел хорошо пошутить, развеселить компанию, любил побалагурить за столом, но не любил зря тратить время и четко знал: когда потехе время, а когда и делу час. Всем с ним было очень приятно беседовать, ведь он, кроме всего, умел слушать, а это - большой талант.
В 1982г., после того, как обувь натерла ногу, открылась трофическая язва на верхней стороне стопы левой ноги. Кровообращение было нарушено из-за тромбофлембита в голенных сосудах и язва не заживала. Его брат, Фоат абый, показывал его различным институтским профессорам, но положительных результатов не было видно. Профессор Морозов (6-я больница, напротив парка им. Горького) сказал, что необходима ампутация. Он очень переживал это, вместе с ним и мы. Ходить стало очень больно, передвигался на костылях. И, даже в это время, без него было тяжело на работе. Приходили коллеги и говорили: «Габбасыч! Не мог бы ты вот такую штуку придумать, Все равно ведь лежишь…?!» На работе сослуживцы узнали, что в Каунасе, профессор Юргис Юозович Бредикас делает подобные операции без вставки пластмассовых кровеносных сосудов. Они рентгеном обнаруживают местонахождение тромба и обрабатывают это место ультразвуком. При этом, внутренняя стенка сосуда отслаивается вместе с тромбом. Разрезав сосуд, достают тромб и сшивают свой же (!) сосуд.
После командирования в Каунас сотрудника выяснили, что, так как это другая союзная республика, необходимо получить разрешение Минздрава СССР. Послали в Москву человека за разрешением.  Затем я с одним сотрудником повез его в Каунас. При пересадке мы переносили его на руках с Казанского на Ленинградский вокзал. Через 3-4 месяца отец стал потихоньку ходить.
В Каунасе с ним произошел интересный случай. Когда отца на «каталке» привезли в палату, то лежащие там литовцы обратились к нему по-литовски.  «Да я не suprantum! (по-литовски «не понимаю»). Во время войны знал, а сейчас забыл». Все сразу от него отвернулись и стали разговаривать между собой. На следующий день его привезли с операции, не отошедшего от наркоза, и положили на кровать. Когда на следующий день он очнулся, литовцы снова обратились к нему по-литовски. «Да я не suprantum!»- снова проговорил отец. «Слушай, кончай дурака валять!»- ответили литовцы.  «Ты же с нами вчера, здесь разговаривал на литовском языке, читал классиков литовской поэзии…» В состоянии комы вспомнились все познания языка, который изучал 40 лет назад. Информация, которая была длительное время невостребована, была удалена в «архив» мозга.
В 1982г., в возрасте 57 лет, вышел на пенсию по инвалидности. В 1998г. поступил учиться в медресе. Проучился 3 года. Все у него спрашивали: «Ильдус абый, а зачем это тебе надо?»  «Понимаешь,- отвечал он,- чувствую, в последнее время, память ухудшилась, а эти занятия по изучению арабского языка и ислама- гимнастика для мозга». А еще, как я понимаю, ему нужно было какое-то занятие в период между дачными сезонами.  А это его, как раз, устраивало, так как учеба продолжалась с1 октября по15 апреля и не занимала его время занятий в саду. В своей группе он был самый старший,  младшему было лет 14, а преподавателю лет 28-30. Он очень старательно относился к своим занятиям и домашним заданиям. Преподаватель в классе, задавая вопрос, говорил часто: «Кто, кроме Ильдус абый, может мне ответить на этот вопрос?»
В апреле 2001г. его положили  в больницу №13 (напротив остановки «Разъезд Восстания») с диагнозом «воспаление легких». Он еще себя нормально чувствовал. В мае ему хотели сделать анализы (бронхоскопию, гистологию), но это оборудование в больнице не работало (как будто не хотел всевышний, чтобы ему их делали). Мухтарама договорилась в РКБ и,  28 мая,  Камиль отвез его на машине на сдачу анализов. После этого они заехали домой. Он попил чай и 2-3 часа еще сидел дома. Я с температурой лежал в спальной. Вышел попить воды на кухню, а у стола сидел он с грустным, задумчивым видом. Камиль его увез. Мухтарама, придя с работы, сказала мне по секрету, что ее знакомая, которая проводила анализ, отметила очень похожие признаки рака, но попросила подождать результата анализов, которые должны были быть готовы на следующий день.  
На следующий день, во вторник, 29 мая 2001 года, тетя Муза позвонила и сообщила, что отец в очень плохом состоянии. Мама, дети и я быстро собрались и через 20 минут после звонка мы уже были в больнице. Забежал в реанимацию, куда меня направила медсестра, но  мы опоздали- его уже опустили в морг. Врач сказал, что умер в 12час15мин, а на клеенке привязанной к его руке в морге, написано 12час 50 мин. Может быть это время опускания в морг.
Привезли его домой, положили. В этот вечер (говорят, что первые 3 дня душа рядом ходит), когда никого не было рядом, в его комнате, разорвало 20-литровую бутыль вина, стоявшую около его кровати. Вечером пришла с работы Мухтарама и принесла заключение анализа, в котором записан диагноз «рак легких». Хотя в заключение больницы было написано (видимо от балды, так как я попросил не делать вскрытия)  – острая легочно-сердечная недостаточность
Похоронили на Татарском кладбище, на 15 аллее, напротив его брата и родителей, 30 мая 2001года, среда. До обеда был солнечный день, но, уезжая с кладбища, мы наблюдали густые черные тучи. Зарядил дождь до ночи и плюс еще двое суток. Сама природа плакала вместе с нами. Говорят, что когда умирает хороший человек- три дня идет дождь.